Мастер Боевой Линейки
Не сделал химию - диссоциировал с урока.
Вещь, которую мы с Мойстом долго и гордо творили. Встречайте -- АУ, в котором Уилл - застенчивый первокурсник филфака, а Ганнибал - коварный профессор датского. Мы понимаем, что по логике канона должен быть литовский, но у нас здесь нет логики, да и вообще литовский недостаточно упорот для этого дела.


23.07.2014 в 15:27
Пишет Moist von Lipwig:

мы решили опубликовать наш отыгрыш
Название: Фонетика соблазна
Авторы: Moist von Lipwig за Уилла и Мастер Боевой Линейки за Ганни
Размер: миди, 4000 слов
Фандом: Hannibal NBC
Пейринг: ганнигрэм
Категория: слеш
Жанр: филфак!АУ, стеб, юмор, ust
Рейтинг: PG-13
Публикация: с указанием авторов
Предупреждения: Присутствуют датская!фонетика и методы Л. В. Щербы. Канон, фанон, адекватность и филология нещадно вылюблены извращенной фантазией. Беты нет. Ничего нет. Всё - иллюзия!

Уилл Гаремов был не виноват, что его так назвали. Бабушка очень любила Шекспира, поэтому простого мальчика из сибирской глубинки назвали в честь великого английского писателя. Такое имя определило судьбу парня, и он, вместо того чтобы, как все, разводить оленей, решил пойти по стопам тезки и изучать литературу и языки. Благодаря усидчивости и замкнутости, граничащей с аутизмом, Уилли без каких-либо проблем написал всероссийскую олимпиаду.

Так он поступил на первый курс романо-германского отделения филфака МГУ. Уилл, переехав в общагу, где почему-то жил в комнате один, ещё не освоился ни с режимом пользования благами цивилизации, ни с тем, куда втыкать электробритву, поэтому он второй день ходил, как элегантный юный и невыспавшийся бомж: нежное лицо с оленьи большими глазами было закрыто от мира большими дедушкиными очками и слоем легкой щетины. Из-за недосыпов вид был недружелюбно-потерянный, а на голове творился совершенный беспорядок. Восемнадцатилетний тощий паренек в провинциальной клетчатой рубашке, серой, немного мятой по жизни, с отлетевшей верхней пуговицей, в вечных джинсах, но при этом - новых ботинках, он не был похож на человека, поступившего в МГУ.

Сейчас он направлялся на спецсеминар по датскому языку. Ему не очень понравились однокурсники: слишком быстрые, шумные и грубые на его взгляд мажоры обоего пола, поэтому он выбрал самый тихий и сложный спецсем, на котором, судя по списку, был единственным студентом. Ну, что ж, пусть так. Уилл робко улыбнулся своим надеждам на то, что всё-таки, всё не так уж плохо, и шагал, не замечая стен и проходящих мимо людей, по серому коридору к нужной аудитории.

***

На кафедре германского языкознания было пусто и тленно, но тленно как-то по-особенному, по-лингвистически — ни одна кафедра на техническом факультете не могла обладать подобным стилем классической, пахнущей Плавтом и Гумбольдтом, безысходности. В углу, за единственным не покрытым пылью и беспорядочными горами подозрительно похожих на музейные объекты книг (тех, что лежат годами в хранилище из-за отсутствия у широкой публики желания видеть их частью экспозиции) столом, сидел Ганнимед Михайлович Лекторский и просматривал план вступительного занятия семинара, который ему предстояло сегодня вести.

Ганнимед Михайлович Лекторский обладал классическим образованием, филологической наследственностью и пламенной любовью к скандинавской фонетике, которую ему на факультете нечасто давали выражать, а ещё реже — прививать студентам, за неимением у оных желания приобщаться к языкам скальдов и викингов (по мнению Лекторского), или северных больных на голову извращенцев (по мнению самих студентов).

Наличие в этом году только одной фамилии в списке записавшихся на любовно подготовленный им спецсеминар по датскому несколько расстроило Ганнимеда Михайловича. Однако, была тому и положительная сторона. Обычно теория вероятности филфака предполагала, что единственным заявившимся студентом будет легкомысленная девушка (оленеглазая, если повезёт), чей интерес к языку увял бы, как цветок в мясе, после первого же столкновения со stød-ом. Ганнимед Михайлович вообще считал, что девушки — существа, к скандинавским языкам мало приспособленные, особенно к датскому, чья нестандартная извращенная голубая фонетика была трудностью, требующей особой, мужской усидчивости. Будь Ганнимед Михайлович человеком более эмоциональным, его радость роду стоящей в списке фамилии была бы безудержной.

Ведь что есть семинар? Латинское semen, seminis дает нам ключ. Семинар есть осеменение собственными знаниями почвы студента.

Неспешно идя по коридору в своём франтовском клетчатом костюме, с материалами семинара под мышкой, Ганнимед Михайлович улыбнулся самому себе в надежде на то, что почва будет благодатной.

***

Вечером и утром по коридорам филфака легко определить стороны света: солнце непременно заливает всё это пыльное безобразие с какой-нибудь стороны. Приближалась пятая пара, и Уилл по серому коридору шёл, скажем так, в закат. Навстречу ему, из заката, плавно двигался некто. Темный силуэт неизвестного мужчины в лучах вечернего солнца был, как могучий олень, стоящий в горном потоке. "Надо больше спать", - подумал Уилл.

Идущий навстречу мужчина в ореоле неведомого сияния был единственным, кого Уилл видел в этом коридоре. Но незнакомец это заметил и начал как-то странно улыбаться, поэтому Уилл немедленно перевел взгляд на стены и двери. Вот она, 914 аудитория. Скорее войти, спрятаться, достать тетрадку с собачками и разглядывать пустую доску. Уилл обхватил ручку двери, нерешительно сжал её пальцами и надавил вниз. Заперто. Уилл бросил сумку возле двери и прислонился спиной к стене. Глубоко вздохнул. Проделав всё это, он хотел было достать свой бутербродик с хлебом, но не успел.

Незнакомец, который такой уверенной походкой шёл к нему по коридору, действительно шёл именно к нему. Уилл поднял глаза от своего бутербродика и увидел роскошный клетчатый костюм в двух шагах от себя. Уилл сглотнул и безучастно смотрел сквозь дедушкины очки, как мужчина что-то говорит и открывает дверь.


- Вы на спецсеминар, я так понимаю? - поинтересовался Лекторский, окинув взглядом прислонившегося к стене студента. Очаровательное провинциальное создание смотрело затуманенным ( "то ли очками, то ли моим костюмом...Надеюсь, что костюмом", подумалось профессору) взором на ключи в руке Ганнимеда Михайловича. Лекторский едва удержался от тяжелого вздоха и, пока вставлял ключ в замок, не спеша провёл большим пальцем по его длинному, гладкому стволу. i'm not even sorry
Лекторский не позволил себе заметить, что ему доставляет удовольствие открывать дверь под наблюдением больших зеленых глаз.

- Velkommen.

Он галантным жестом указал на проход в аудиторию и предусмотрительно оглянул коридор перед тем, как зайти за беззащитным оленёнком вслед.


Юноша вошёл в душноватую аудиторию, спиной чувствуя могучего оленя в клетчатом пиджаке. Уиллу понравилось, как звучало то певучее слово. Если это датский, то он пришёл по адресу.

В таких аудиториях советские доски, на которых тяжело что-то увидеть, настолько они старые, дореволюционные полы и всего один ряд парт, который расположен перед столом препода. Никто не рассчитывает, что много народу будет заниматься чем-то таким, чем занимаются обычно филологи.

Но Уилл не размышлял о таких вещах. Он чувствовал себя немного зажато, сердился на свою заторможенность и неопрятность перед лицом такого франта с красивым голосом и насмешливыми глазами. Для того, чтобы перебороть эту растерянность, он сел точно напротив препода, на расстоянии вытянутой руки. Вытащил очередную тетрадку с лабрадором и медленно снял очки.

Имя преподавателя его не смутило. На факультете, кажется, никого не звали Иван Иванович - на всех именах-отчествах язык сломаешь. Определенно, язык надо было разминать. Имя Ганнимед для такой цели отлично подойдёт.


- Датский — язык, возмутительнейшим образом недооцененный в отечественной лингвистической практике, - начала Лекторский, не садясь, однако, за стол, а предпочитая, положив на него материал занятия, прохаживаться перед доской, - я стараюсь своими силами восполнять этот пробел, и меня невыразимо радует, что нашёлся студент, желающий заполнить свой...пробел. В области скандинавских языков.

Он остановился, достал из кармана пиджака перчатку, надев её, взялся за кусок мела и вывел на доске умеренно витиеватым почерком слово "Dansk".

- Читается как "дэнщк". Не поддавайтесь кажущейся простоте. Попасть в ловушку датской фонетики очень просто, а мы ведь не хотим, чтобы вас из неё пришлось...выпутывать?

Перчатка была снята нарочито элегантным жестом и брошена на стол, почти под самый нос стеснительного оленёнка.

- Впрочем, об этом потом. Senere, - Ганнимед Михайлович сел за стол. - Скажите пока, как мне вас величать? В списке ограничились фамилией, а я считаю, что называть студентов по фамилии — грубо. Более всего на свете я не выношу грубость. Итак, Вы..?


Скажи это кто-то другой, Уилл посчитал бы: "Выпендривается". Ганнимед Михайлович говорил так гладко и высокопарно, словно был пожилым светилом науки, но, в отличие от пожилых светил, не ужасал своей желтовато-седой бородой на пол-лица и гнилыми зубами. Каждое его движение, даже эта изысканная перчатка, казались удивительно уместными.

Хотелось отдаться его голосу полностью, он проникал в сознание Уилла и наполнял его жаркой волной. От раздражения не осталось ни следа, а смущение росло вместе с желанием заполнить все возможные пробелы со всем возможным усердием. Он попробовал губами этот необычный язык: "Дээньщск".

Тут у него под носом внезапно оказалась гладкая, дорогая перчатка со следами мела. Он вздрогнул и серьёзно, удивленно посмотрел на довольного произведенным эффектом Ганнимеда Михайловича.
Но мягкие слова о нелюбви к грубости немного сгладили этот неприятный осадок от перчатки. Хотя... Только ли неприятный?

- Гаремов. Уильям. Можно Уилл.

Желая сразу избавиться от всех личных вопросов и полностью углубиться в неведомые возможности языка, Уилл добавил : "Нет, я не иностранец". И попробовал расслабленно улыбнуться. Не получилось.

Лекторский внутренне умилился взволнованности юноши, заполнявшей тесную аудиторию при каждом его дыхании.

- Несомненно, кто-то в вашей семье любил Шекспира. Ваша утонченная простота — "простота" по-датски, кстати говоря, enkelhed — выдает в вас человека не столичного. Смею полагать, ваш hjem находится где-нибудь на бескрайних просторах сибирской тайги? От вас почти чувствуется свежесть холодных сибирских лесов.

"Какой милый, добрый человек", - подумал Уильям, с которым раньше так разговаривала только бабушка и олени. Он постарался ответить вежливо и достойно:

- Вы всё совершенно угадали. Я из Нижнеудинска, это в Сибири и у нас неподалеку обширные девственные леса. Родители работают в заповеднике. А я рос с бабушкой, он литературовед и... поклоняется Шекспиру. Я... тоже.

Духота и некий внутренний жар заставили его покраснеть и жадно глотнуть воздуха. Ботинки под столом начали словно сжимать его нежные ступни, голова кружилась. Уильям неловко провел рукой по своей небритой щеке, потупил взгляд и уставился на лабрадоров. Никогда он так долго не говорил с незнакомым.

- Вы нашли себе прекрасного кумира, - отвечал ему Лекторский, пытаясь придать своему голосу тон уверенный и спокойный, не выдающий его волнения от теплого, едва заметного запаха, витавшего вокруг мило краснеющего оленёнка, - "Min dames blik har ikke solskin på" — первая строка сонета номер сто тридцать, который вы, несомненно, знаете. Быть может, даже в оригинале, раз уж вы так любите Шекспира. Однако уверяю вас, при более близком знакомстве с моим языком эти строки на датском будут манить вас не меньше.

"Ну что за прелесть", думал Ганнимед Михайлович, обманчиво-добрым взором глядя на молчащего, ещё более рдеющего собеседника, "девственен как вскормившие его леса, невинен как оленёнок в заповеднике. Я мог бы написать ему сонет. А со временем, если его усердие в ларингальных толчках себя оправдает, даже, быть может, приготовить ему рулет из садовничих орехов... тонкая мгушная шутка, да Но это на потом. Må ikke travlt, Hanni."

- Скажите, Уилл, - продолжил он после короткого разгоряченного молчания, - как у такого нижнеудинского юноши возникло желание заняться датским? Язык довольно нестандартный всё-таки.

Лекторский взял лежащую перед Уиллом перчатку и перед тем как убрать её обратно в карман, аккуратно встряхнул её, оставив в воздухе едва заметное облачко белой пыли.

Уилл в задумчивости непроизвольно, медленно и еле заметно, лишь чуть разжав губы, облизнулся, слушая прекрасные строки. Звучание датского языка казалось ему прекрасным, мелодичным заклинанием.

- Как вы произносите такие сложные сочетания гласных? - немного наивно спросил юноша, жалея, что снял очки. Без них он чувствовал себя неуверенно и не мог придать голосу должной скучности вопроса отличника.

Но тут он понял, что строчки прозвучали минуты две назад, перед ним уже нет прекрасной перчатки, манящей своей нежной, рельефной кожей, остался только белоснежный след пыли. Он удивленно моргнул и отбросил кудрявую челку, чтобы лучше видеть глаза преподавателя. Лекторский не разозлился на медленную реакцию студента. Казалось, он с уважением и некоторой заботой относится к тому, как глубоко проникается мальчик прелестью его языка. У Ганнимеда был вид такой, словно он никуда не спешит и ему правда интересно мнение Уилла о... О чём? Кхм. Ах, датский язык!

Уилли неловко кашлянул и как бы добавил к своему тихому вопросу про гласные, с уже совершенно горячей и живой отдачей, ещё раз встряхнув кудрявой головой, краснея и по-прежнему тщательно подбирая слова:

- Мне нравится нестандартное! Тяжело... поддающееся. Необычное. И я готов стараться. Очень стараться.

"Это было лишнее. Боже, это наверняка было лишнее, он подумает, что я выскочка", - Уилл в панике сжал свою ручку и нервно, очень тихо и прерывисто втянул носом воздух.

Лекторский улыбнулся и наклонился чуть ближе к растерянному личику прелестного создания.

- Что же вы так волнуетесь? - Голос его был тих и медово-тягуч, - Выдохните, успокойтесь. Не надо зажиматься, мы с вами только в начале нашего совместного образовательного пути, ещё успеете позажиматься... - Лекторский заботливо положил свою теплую ладонь на руку Уилла и вытащил из чуть трепетавших пальцев ручку.

- Пока что она вам не понадобится — приберегите её для последующих занятий. Что же до вашей старательности, я ни разу в ней не сомневаюсь. Уверен, она у вас имеет внушительный...размер. И это замечательно. Старательные ученики доставляют мне особое fornøjelse. "Удовольствие", по-датски, конечно.

Лекторский поднес руку к лицу якобы в элегантном жесте философической задумчивости, но не преминул возможностью незаметно коснуться языком своей кожи, на которой остался уловимый только его обонянием вкус оленьего молока и запах собачьей шерсти.

***


Насмешливо-ласковые глаза преподавателя, которые были так похожи на нежную гладь лесных озёр вечером, приблизились настолько, что Уильям видел в них своё отражение. Будто его уже... как это? Ассимилировали. Он решил, что отражение выглядит слишком испуганно. Уилл по инерции нервно сглотнул, в последний раз, этот глоток был уже трамплином, с которого он решил лететь к уверенному, спокойному поведению.

От Ганнимеда Михайловича, когда тот наклонился к нему, повеяло мятой и каким-то вкусным... алкоголем? Одеколоном? Но эта пьянящая свежесть, казалось, развеяла мучившую Уилла духоту.

Уилл выдохнул и наконец-то смог искренне улыбнуться, обнажая молочно белые зубы в дружелюбной детской улыбке, неожиданной для такого дикого лесного существа. Рука Лекторского была уверенной и прохладной, ладонь Уилла моментально вспотела, но он пообещал себе не смущаться больше, поэтому уверенно посмотрел ещё раз в эти глаза под такими прямыми, такими аккуратными прядями.

Зря посмотрел. Преподаватель поднёс эту тяжелую, уверенную руку к своему идеально прямому (хотя и не торчащему, аккуратному ) носу и - Уилл не верил своим глазам, поэтому его взгляд опять застекленел, как всегда бывало во время полугаллюцинирующего состояния - Лекторский вдохнул аромат.

Ручка лежала на столе, сжать её уже было нельзя, и напряжение медленно перетекало из дрожащих рук всё ниже и глубже. Слова про удовольствие оказали необычное воздействие. В смятенный мозг под темными кудрями закралось подозрение, что его что-то возбуждает.

Он, с улыбкой глядя в глаза Лекторского, нараспев повторил, как мог:

- Фоарналльзьи...

В этом было что-то сладкое. Сладостное.

Лекторскому показалось, что воздух вокруг них изменился. Или же ему стало сложно дышать от того, как томно прозвучал голос юнца, впервые пробующего на вкус незнакомые, соблазнительные слова?

- Со временем датский замечательно ляжет на ваш язык, - Лекторский чуть облизнул губы и одобрительно улыбнулся. Тяжелое дыхание олененка и его дрожащая неуверенность вдохновляли профессора, как обыкновенно могли вдохновлять только собственноручно приготовленные суп вишисуаз и мясные профитроли, как свеженарезанный имбирь, как отголосок жарко произнесенного stød в безлунной ночи...Лекторский с трудом взял себя в руки. Точнее, себя — в одну руку, а в другую — пишущую принадлежность Уилла, которой он тактично указал на горло беззащитного оленёнка.

- Но ларингальная область у вас всё же недостаточно расслаблена. Попробуйте чуть больше расслабить — тогда первый слог у вас получится глубже.

Нежной разгоряченной шеи юноши коснулся холодный гладкий пластик тонкой ручки, который показался ледяным. Уилл не был готов к этому, совсем не был готов, но он сдержал дрожь и отвёл несколько мученически безучастный взгляд в сторону. На лице чуть таяла улыбка.

Если такое и должно было способствовать расслаблению, то резкое ощущение дискомфорта и подчинения скорее вызвало определенное напряжение, которое скоро могло перерасти в определенное неудобство.

Но подбадривающий, заботливый голос и взгляд преподавателя дали ему сил, чтобы расслабиться, несмотря на холодную полоску у кадыка. Он постарался расширить проход в горле, возле которого ощущал это настойчивое прикосновение, и сказать со всей возможной мягкостью сладкое датское слово, означающее удовольствие.

Уилл постарался незаметно подвинуть ноги так, чтобы чувствовать себя посвободнее под этой тесной партой. Его коленки почти упирались в какую-то неведомую часть преподского стола. Он хотел сесть поудобнее, но не смел шевельнуться. Из-под тёмных волос он скосил взгляд на мужчину в клетчатом костюме. Тот кивнул. Вот сейчас Уилл правда был близок к тому, чтобы испытать fornøjelse

Он ещё раз повторил слово, более вдумчиво, глубоко.

- Вам нравится, Ганнимед Михайлович?

Когда он чуть опустил голову, чтобы сказать это, его проклятая письменная принадлежность легонько прошлась под подбородком. Уилл сладко зажмурился и почувствовал, что подозрения всё тверже и тверже.

- Forbløffende, - прошептал Лекторский, на мгновенье прикрыв глаза в вызванном неописуемой глубины звуком наслаждении, - у вас внушительнейший талант.

Он не позволил себе пребывать в этом упоительном, наполненном обволакивающей смесью звуков и ароматов забвении более секунды и вынырнул из него, позволяя каплям собственных запахов (не менее умопомрачительных, надеялся Лекторский) скатиться по ручке и коснуться нежного горлышка, по судорожным движениям которого были заметны все оттенки волнений, которые переживал сейчас смотрящий на него напряженным взглядом Уилл.

- У вас удивительное горло. Оно так податливо ко всему новому и неизведанному. Позволите?

Убрав ручку, Лекторский потянулся к коже Уилла длинными, изящными, но сильными, словно высокие и стройные стволы пахучих сосен, пальцами и остановился в несколько сантиметрах от неё, ожидая какого-либо знака одобрения.

Уилл, истомленный первым упражнением, был доволен, что его похвалили и жаждал... то ли новых знаний, то ли логического завершения семинара. В любом случае, Лекторский ощущался им, как единственная понимающая душа. Это было необычно радостное и будоражащее чувство, которое надо было осмыслить дома, глядя в стену.

Он тяжело выдохнул, чувствуя, как ручка опускается на парту. Но не успела его щетинка на подбородке прийти в себя, как её ждало новое испытание. Контакт с человеческой рукой. Брови Уилла застенчиво поползли вверх, прятаться в зарослях волос.

Из доски за спиной Лекторского медленно, но неумолимо начал вылезать лось Алёша олень. Уильям безучастно наблюдал за неприличными жестами его рогов, стараясь не отводить взгляд от лица Ганнимеда Михайловича. Получалось. Потому что у Уилла были большие глаза.

Он максимально естественно кивнул, приготовил горло к новым ощущениям, как мог, и продолжил смотреть ласковым взглядом зелено-черных глаз на преподавателя и оленя, который пытался ему что-то сказать.

Хоть Уилл и не сводил выразительных глаз с Лекторского, тот почувствовал, что внимание студента приковано к нему не целиком - в его взгляде появилось что-то матовое, глазурно-эклерное.

В опьяненном фонетическими практиками разуме Ганнимеда Михайловича вмиг вскипело горячее, как только что пртготовленный глинтвейн, чувство, более всего похожее на ревность. Этот юный и развращающий своей юностью любитель лабрадоров не должен был посметь и далее отдавать свой томный полуиспуганный взор фантомам собственного воображения, твердо, как Алёшины рога, решил для себя Лекторский.

На лице он изобразил некое подобие профессионального интереса, но глаза его сверкали как у готового к схватке оленя. Он несильно, но властно сжал пальцы на теплом горле, пальпируя почти по-врачебному. Юноша под его рукой дрогнул, и от его стона у Лекторского сладко потяжелело в нужных местах.

- Замечательный у вас аппарат... Очень впечатляюще. Далеко пойдёте.

Лекторский вдохнул дурманящий запах собственной победы и опустил пальцы ниже, почти касаясь кожи за расстегнутой верхней пуговицей клетчатой рубашки.

Для Уилла реальность медленно преображалась, словно Гаремовское сознание уходило всё глубже и глубже, утопая в зелёном вине собственных глаз.

Алёша за спиной Лекторского танцевал лезгинку вперемешку с лунной дорожкой, настолько лихо, насколько позволяла тесная от напряжения аудитория. Но и олень уже не мог привлечь внимание юного Уильяма, которое убегало вглубь его воспаленного, возбужденного мозга, сохраняя с миром одну тугую связь - прикосновения Ганнимеда.

Хищные суховатые губы преподавателя в полуметре от влажных глаз Уилла произносили непонятные сладкие звуки, которые тонули в очевидно датском шуме, тягучими волнами ласкавшего нежные уши парня: "nnneeEEEWWWW MYYYHMMMEHEHH". Пальцы не то прощупывали, не то ласкали с легким нажимом шею юноши, оставляя следы розоватой недосказанности. Серые уголочки не знавшего глажки воротника затрепетали в такт движениям Ганнимеда Михайловича. Уильям закатил глаза.

Только рука в дорогом костюме и эти губы оставались четкими, всё остальное стало кружиться и сливаться, стены закачались в такт рогам Алёши. Уилл словно смотрел на аудиторию сквозь дно стакана с оленьим молоком, при этом падая назад. Но его реальное тело оставалось на месте и сгорало уже от возбуждения и смущения, в то время, как гладкие и музыкальные пальцы преподавателя уверенно продолжали свой путь вниз, к ключицам. Чувствительная кожа, не знавшая даже плена галстука, не знала, как реагировать на такие жаркие вольности, Уилл хотел отстраниться, но Алёша перескочил через Ганнимеда Лекторского и прижался к Уиллу сзади своим могучим меховым торсом. Пришлось кудрявому, мучимому всеми невероятнейшими чувствами Гаремову податься вперед и прижаться к этим сильным пальцам.

Ему казалось, что олень со спины начал тереться о него, а к одной руке Лекторского подключилась вторая и властно схватила его за плечо. Уилл закусил губу, не открывая глаз. На лбу появилась испарина, тетрадь с лабрадорами испуганно упала под стол, чтобы увидеть там дрожащие ноги Уилла и стучащие копыта оленя.

***

Парнишка таял под его пальцами, и Лекторский погружался в его взволнованный жар, словно в ванну горячего шоколада. Он перевёл блестящий взгляд на своего мехового союзника, прижимавшего Уилла к нему — тот качал рогами с коварным одобрением, вселявшим в Лекторского пламенную уверенность: это было единственным, что не тонуло в клетчаторубашечном тумане, полном молодости и лабрадоров.

Лекторский наклонился к горлу Уилла, чьи поднятые к кабинетному небу очи возбужденно трепетали, коснулся носом пышущей любовью к датскому кожи; восхитительный запах полился в него психозно-молочной струей чужого удовольствия.

- Мне нужно, чтобы вы кое-что сказали, Уилл. В качестве лингвистического упражнения, - полушептал он в юношеские ключицы, держась за остатки преподавательского коварства сквозь упоительный наплыв фигуральной оленины, - Повторяйте за мной: Jeg er...dine hjorte...for evigt.

Алёша пошло заржал.

В состоянии крайнего прихода Уилл начал понимать датский. Его нежную шею сзади ласкал шершавый язык оленя, а спереди - горячие волны датского языка. Уиллу хотелось уплыть на этих волнах в страну оленью и жить там, среди фонетических наслаждений, он даже робко представлял себе, с кем он бы хотел это сделать.

Парень тяжело дышал, всё тело словно металось в агонии, вместе с тем, как пригвожденное к скамье, сидело и уносилось в невыносимо странные и приятные глубины датских звуков, которые щекотали его нежную кожу. Уиллу захотелось коснуться своими нежными губами хищного рта, шептавшего так сладко типичные романтические фразы про оленей. Глаза уже почти закатились, и Уильяму было сложно прицелиться, поэтому его резкое - ему оно показалось резким - и внезапное проявление любви досталось только краешку этих сухих и сильных узких губ, но это было уже неважно, потому что олень в шоке ускакал, а Гаремов не сумел сохранить равновесие, с судорожным стоном упал под парту и потерял сознание.

Лекторский разочарованно цокнул датским языком и, проводив взглядом удаляющегося в синюю даль филологического воображения Алёшу, достал из внутреннего кармана костюмных клеток набор, предназначенный для таких окказий. Уилл был не первым студентом Ганнимеда Михайловича, для которого внезапный всплеск жаркого своеобразия датских звуков оказался слишком впечатляющим, хотя ни у кого из них реакция не была столь вдохновляюще-очаровательной, как у этого невинного сибирского юнца, дрожащего, как яйцо на раскаленной сковороде.

Набор, который ныне собирался использовать Лекторский, состоял из элегантного черного кейса, полного миниатюрных бутылочек с различными препаратами и всевозможных инструментов, среди которых особым предметом гордости Лекторского были гортанные пробки, предназначенные для тренирования тех глубин, из которых выходили самые чувственно датские звуки.
Быть может, подумал Ганнимед Михайлович мечтательно, когда-нибудь и милому олененку придется с ними потрудиться.
А если же холодный металл пробок окажется слишком груб для его нежного горлышка, Лекторский обладал инструментом, гораздо более для него подходящим.

***


Когда Уилл пришел в себя, ощущая в ушах приглушенный цокот оленьих копыт, Лекторский водил перед его носом платочком, пропитанным то ли одеколоном, то ли изысканной версией нашатыря от ведущих скандинавских парфюмеров, то ли лосиной настойкой. Лицо его было спокойно и невозмутимо.

- Velkommen tilbage til verden, глубокоуважаемый Уилл. Надеюсь, вы в добром здравии. Однако наши лингвистические экзерсисы вас определенно утомили, поэтому я рекомендую завершить на этом наше сегодняшнее занятие.

***

Вечером того же дня Гаремов снова и снова брал тетрадку с лабрадорами и открывал первую страницу, где, после нескольких неровных мелких строчек, принадлежащих ему самому, шел почерк чужой сильной руки, которая – Уилл сглотнул – возможно, в мягкой и обтягивающей кожаной перчатке, выводила уверенным и ровным почерком эти идеальные буквы с резкими завитушками. ФИО, телефон и е-мейл Лекторского. Обычные данные, которые оставляют все преподы. Почему же Уилла должно настолько смущать то, что Ганнимед Михайлович записал их ему собственноручно? Раз уж на паре было... Не до того. Уилл густо краснел всякий раз, когда ему начинало казаться, что он поцеловал преподавателя в конце занятия. На плечи горячо налегало напряжение, дыхание перехватывало, а взгляд стекленел при мысли о том, что это произошло наяву. Но, к счастью, Уилл отчетливо помнил там танцующего оленя и гладкие стволы, поэтому он довольно быстро убеждал себя, что это были всего лишь... странные и весьма приятные галлюцинации.
С тетрадки с лабрадорами и кружки крепкого чаю Уилл опустил взгляд на свои брюки, где опять возникло некоторое неудобство. «Должно быть, я случайно выпил таблетки не от головы?», неуверенно убеждал себя Уилл, опуская руку на джинсовую ткань и с легким давлением начиная поглаживать её. Паренёк прикрыл ресницами заблестевшие тёмные глаза и, чуть прикусывая губы, стал шептать что-то на датском. Потом он поднял взгляд на ровные строчки, мягко вдавленные в бумагу, и издал тихий стон своим прекрасным, восприимчивым к новым языкам горлом.

***

Спустя несколько часов после ухода растрепанно взволнованного Уилла, прижимающего к себе тетрадь с ценной информацией и обещанием следующего занятия, Лекторский всё ещё сидел в густо пахнущей фонетическими экзерсисами аудитории. В руке его был скальпель, которым он в спокойной задумчивости вырезал на столе нечто, постепенно приобретавшее черты застенчивого оленёнка. Слева от портрета лежала ручка, которую Уилл (не без вмешательства Ганнимеда Михайловича) забыл ранее. Лекторский взял ее в свободную руку и поднес к своему носу, наслаждаясь воспоминаниями сегодняшних забав. Ручку он считал своеобразным залогом, хотя и не сомневался, что Уилл вернется утолить свою новоявленную жажду ко всему, что есть датский.
Hvis du en gang møder dansk, bliver du altid med dansk*.

*Познав датский язык однажды, не расстанешься с ним никогда




URL записи

@темы: Hannitime, Slash